ТЕПЛЫЙ ГОРОД

Статья о Тбилиси под названием «Теплый город» вышла в 1972 году в газете «Известия» и стала статьей недели, потом статьей месяца и в конце концов статьей года. В общем, получила всенародное признание. Написана Светланой Давитая (моей бабушкой), написана талантливо, тонко и правдиво. Не буду много говорить —  убедитесь в этом сами...

У каждого города есть место, которое запечатлевается в памяти как некий его символ. У Владивостока – это бухта Золотой Рог, золотое, причудливо изгибающееся ожерелье отраженных в море огней. У Санкт-Петербурга могучий разлив Невы возле Кировского моста. У Тбилиси своя душа: днем из любого окна вы увидите спокойную, задумчиво вычерченную на светлом небе линию невысоких зеленых гор. Глаз не устает вновь и вновь прослеживать ее неторопливые, не подвластные симметрии изгибы, словно вникая в заключенный в них смысл. Пожалуй, ни один пейзаж не внушает столько спокойствия и сосредоточенности.

По вечерам Тбилиси преподносит вам  новый сюрприз. Часам к девяти термометр, наконец, начинает сдавать позиции: 29, 28, 27 и будто выворачивается наизнанку содержимое многоэтажных зданий и деревянных домиков, опоясанных лентами резных балконов. Все на улицу, во дворы. Гостей города в этот час обычно везут на Мтацминду – самую высокую из окружающих гор. Вагончик фуникулера прямо из центра плавно возносит вас на ее вершину. Остановитесь у балюстрады и загляните вниз. Далеко под вами, насколько хватает глаз, — мириады звезд, как будто небо перевернулось. Это Тбилиси. Земля отдает накопленное за день тепло, и, колеблемые испарениями, дрожат и подмигивают разноцветные огоньки города. А в небе дрожат и подмигивают почти такие же яркие звезды. Ощущение безграничного, почти космического простора охватывает вас. Вы оторваны от земли, а она – внизу – такая теплая, трепетная, щемяще прекрасная.

И все-таки для себя я выбрала несколько иной ракурс города. Мой Тбилиси ближе, крупнее, слышнее, отчетливее – такой, каким видится с пустынной по вечерам Комсомольской аллеи (теперь там частные владения — здесь и далее примечание редактора). Общительные тбилисцы не склонны к уединению, и сюда забредают лишь редкие парочки. Аллея идет вдоль склона горы. Внизу ровно и приглушенно шумит город: хорошо видна искрящаяся в свете фонарей лента Куры, текут по проспекту Руставели огоньки машин. Пять шагов к другому краю аллеи – и привычные звуки резко сменяются шумом невидимого внизу водопада, из ущелья веет прохладой (там начинаются лесные массивы Ботанического сада). Так, ощущая одновременно и город людей, и первозданность земли, его породившей, вы идете мимо двадцатиметровой фигуры Матери-Грузии, задумчиво всматривающейся в ночные улицы, мимо отороченных зеленью стен древней крепости Нарикала, пока поросшие травой ступеньки не спустят вас на узкие мощеные улицы старого города – в район знаменитых серных бань. Отсюда тысячелетия назад и начинался Тбилиси.

Естественно мне, русской, ставшей недавно жительницей Тбилиси, невольно бросается в глаза и то, к чему сторожилы давно уже привыкли. В вечернем свете особенно таинственен лабиринт узких улочек, маленьких двориков и деревянных лестниц, террасами спускающихся по склону горы. Заглянешь в такой двор – чисто, уютно, как в хорошем доме. Играют ребятишки, мирно беседуют старики. Люди всех возрастов наслаждаются прохладой не меньше, чем обществом друг друга. Они не родственники, нет, просто соседи.

Одна из дверей настежь – на всю улицу пахнет свежеиспеченным хлебом. Захожу с опаской: не рассердились бы за нежданное вторжение. Около круглого отверстия каменной печи на обсыпанном мукой полу устало присели двое плотных пожилых мужчин в белых фартуках. Рядом кошка. На импровизированном столике тарелочка с сыром. Не рассердились. Предлагают сыр и грузинский хлеб – только что из печки – горячий, хрустящий, причудливый формы. Чудо-хлеб! Заглядываю в печь. Где-то на дне ее догорают дрова. Скоро камни стенок нагреются – и пойдет работа! Всю ночь будут пекари «нырять» вниз головой, по пояс свешиваясь в раскаленную горловину печки, и распластывать по ее стенкам крутое тесто. Не думайте, что я повела вас в этот район, чтобы поразить экзотикой. Грузинский хлеб пекут в Тбилиси во многих местах, его едят в каждой семье. Да и старинные дворики в городе – отнюдь не редкость. Интересно другое, видимо, где-то здесь, в старине, можно попытаться найти корни некоторых народных традиций, особенностей народного характера.

Вспоминается эпизод, не раз слышанный мною от врачей – сотрудников Тбилисского института экспериментальной и клинической хирургии. Они рассказывали о своем директоре – академике, старейшем хирурге страны К. Эристави. Кстати, позже я познакомилась и с ним самим, и услышанное как бы обрело плоть и кровь. В первый год войны ректор медицинского института Контстантин Давидович Эристави был назначен ответственным за размещение в городе эвакуированных. Как-то шел он по переполненному вокзалу, где на скамьях и под ними сидели и лежали тысячи людей. Оборванные и усталые, многие не имели при себе даже документов. Ректор тронул за плечо сьежившегося на скамье парнишку.

-       Сколько тебе лет?

-       Семнадцать.

-       Школу кончал?

-       Да.

-       Может кто-нибудь это подтвердить?

-       Да вон Николка, из нашей деревни.

-       Так… А врачом стать хочешь?

«Хочу!» — говорили ожившие глаза.

-       Ну, вот, приходи сегодня в мединститут. Получишь одежду, место в общежитие, еду. И… учись, как надо.

Так, «внепланово», были приняты в институт 1700 мальчиков и девочек – русских, украинцев, белорусов – всех, кого война закинула на далекий Кавказ. Все они стали врачами, и первой практикой для них была война.

-       Разве припомнишь, где они сейчас,  — задумывается Эристави.

Работают и не знают, конечно, как ему чуть не нагорело за них. Ведь тогда в институт можно было принять только четыреста человек.

-       А что со мной? – лукаво переспрашивает Эристави.  – В конце концов обошлось все, уладилось.

Думаю, что здесь патриотизм известного хирурга окрашен еще и характерной для грузин безоглядной щедростью натуры. В Грузии нет понятия «чужой» в том смысле, как часто его применяют. Незнакомый — так будем знакомы. Гость – значит дорогой гость. Сосед – возможно, даже ближе, чем родственник. Интересная деталь: в том месте, где мы спустились с Комсомольской аллеи, с давних времен сохранились грузинская и армянская церкви, мечеть и синагога. Исторически Тбилиси сложился как центр, гостеприимно принимавший под свой кров все соседние народы. И все же никогда не был столь разнообразен и одновременно столь органичен сплав его разноплеменных жителей. Например, газеты здесь выходят на четырех языках: грузинском, русском, армянском и азербайджанском. Люди свыше ста национальностей с полным правом называют себя тбилисцами и преданно любят свой город.

Многие черты роднят всех здесь живущих. Может быть, в этом, как в капле воды, отразились какие-то грани процессов, происходящих во всей нашей стране, — процессов постепенного сближения наций и народностей. Это сближение отнюдь не исключает самобытности. Наоборот, собирает в единую копилку все лучшее, что есть у каждого народа. Замечу, что у приезжего человека веселое разноголосье тбилисских улиц, гостеприимство его жителей нередко вызывают ложное впечатление всеобщей праздничности и праздности. Нет ничего хуже такой убежденности, основанной на поверхностном представлении о людях. Атмосфера южного города – это внешнее, а за ней…

<…>Вы вряд ли заметите где-нибудь в Тбилиси мрачную фигуру пьяного, скорчившуюся на садовой скамейке. Думаю также, что ваше настроение не будет отравлено оскорбительным словом. Стоит вам просительно взмахнуть рукой – и водитель троллейбуса остановит для вас уже тронувшуюся машину и подождет минутку, пока вы подойдете. И это столь естественно, что кажется, будто сама природа запрограммировала в этих людях желание идти навстречу другому человеку. В дословном переводе Тбилиси означает «теплый город», пожалуй, не придумаешь более подходящего названия! Примечательна способность тбилисцев к сочувствию, сопереживанию чужой беде и радости. Может быть, своеобразные условия жизни сформировали такие отношения между людьми? 

 

Помню свой приезд в село Гегечкори. Тропинка к реке шла через чей-то утопающий в зелени двор, прямо под окнами дома. Я обратила внимание на низкий заборчик из прутьев, огораживающий участок: его бесцеремонно перешагивали мои спутники. А мне как-то неловко стало: может быть, можно обойти чужой участок? Сопровождающие меня удивились: «Так же короче, все ходят здесь – вот и тропинка протоптана».  – «А хозяева не рассердятся?» — робко спросила я. «Они рассердятся, если мы пройдем мимо, — обьяснили мне, — решат, что мы затаили обиду. Знаете, наше самое страшное проклятие: пусть зарастет травой дорога к тебе! А заборчик – это от кур, чтобы не клевали посевы».

И усталые пекари у раскаленной печки не сказали мне: «Кто разрешил войти? Или: ходят здесь всякие…» Нет. Они с радостью подали мне плод своего труда – горячий хлеб. Вот в этой гордости всем, что выращено, выхожено, сработано собственными руками – корни знаменитого грузинского хлебосольства. Как художник показывает в мастерской свои творения, так и грузин спешит поставить на стол все, во что вложил свою волю, усердие и сердце. И все это – самое лучшее – в подарок гостю.

Радостью становится только разделенная радость. И потом: вместе – значит сильнее. В первой же поездки по Грузии я заметила, что дома в некоторых селениях строят близко друг к другу, а вокруг – виноградники. И словно в продолжение этой традиции – крохотные, величиной с комнату, тбилисские дворики, где жители всех квартир собираются вечером, как одна большая семья в гостиной.

Привычка, рожденная такими условиями жизни, превратилась в потребность постоянно видеть друг друга. Причем интересно, что привычку эту бывшие жители старых кварталов перенесли и в новые современные дома, которые вытесняют теперь прежние постройки. И там часто видишь, как, играя, бегают через площадку дети, как перекликаются хозяйки соседних кухонь. И там рядом с многоэтажными гигантами разбиты крохотные садики, оплетенные виноградом. Под сенью зелени нередко приподняты над землей площадки, очень напоминающие плоские крыши старых горских домов: сюда выходят по вечерам перемолвиться неторопливым словом.<…> 
 

 

Светлана Давитая 1972