ТРАДИЦИЯ ДУШЕВНОЙ ЩЕДРОСТИ

Помните, как подступает порой это стран­ное состояние, когда непременно нужно выйти из четы­рех как будто придавивших тебя стен, а покинув их, за­мечаешь, что уже мало воздуха улиц, что людской поток безлюден, а природа особенно одинока в своей вековой немоте.

- Спросите меня! — с надеждой заглядываешь в зна­комые лица. — Ну, задайте такой вопрос, чтобы я не могла не выплеснуть то, чего не в силах больше хранить только для себя самой. Близкие спросят, чаще всего озабоченно: что с тобой? Опять невпопад: как будто в другой тональности звучит долгожданный вопрос. И нет отзвука, нет на него ответа…
И разве только грусть, тоска, нет, по-моему, еще боль­ше радость со всей радугой своих ослепительных оттен­ков властно требует своего выражения. Как будто при­надлежит совсем не каждому в отдельности, а всем лю­дям, и мы не имеем права не поделиться с другими. Как завидуешь в эти мгновения поэтам, музыкантам, худож­никам — бескорыстно завидуешь их возможности излить­ся в своем искусстве, освободиться от ноши.

Но это дано не каждому, и потому, наверное, мы все, даже самые замкнутые и нелюдимые, хотим общаться друг с другом, хотим видеть людей у себя дома или хо­дить к ним в гости. Но, согласитесь, далеко не всегда складываются так, как хотелось бы, эти желанные встре­чи. Бывает, что приглашенные, но малознакомые между собой люди вынуждены говорить о погоде и футболе (или хоккее, в зависимости от времени года), о пред­стоящих отпусках и последней телепередаче. Тут «выру- чают» обычно спиртные напитки. Вторая рюмка уже не требует интеллектуальных изысканий. А после четвертой все говорят разом, не особенно интересуясь ответами собеседников.

Вспоминаются и другие компании, в которых люди связаны общими интересами. Здесь есть и пища для ума, и обмен информацией. Обсуждаются проблемы дня, де­ла общественные и личные, государственные и мировые. Но как часто и с таких встреч выходишь все с той же неудовлетворенностью. Чего не хватает? Может быть, искренности… Будто застегнута душа на все пуговицы. И думаешь, почему же в поезде люди вдруг с облегчени­ем рассказывают попутчикам всю свою жизнь? Может быть, сама обстановка заставляет нас обратить внимание друг на друга, и тогда случайно оброненное слово, вопрос открывают вдруг давно готовую прорваться плотину невысказан­ного.

Как же в повседневной жизни создать такую атмо­сферу? Как вырваться из круга забот, чтобы взглянуть на себя и других, на всю нашу жизнь пошире? Только в юности не стыдятся всерьез обсуж­дать, в чем смысл жизни. Потому, наверное, что это для молодежи проблема дня, а взрослым вроде бы не до то­го. И, кто знает, может быть, с годами все реже и реже охватывает нас это смятение невысказанных чувств именно потому, что так и не сумели мы найти ему выхо­да, так и сохранили в четырех стенах собственного «я». А ведь этот вихрь несет семена добра — начала благо­родных поступков. Но вот он пронесся, распрямилась трава, и семена не успели упасть в землю, и мы сами не поняли, что это было. А потом и забыли. Однажды я оказалась за ужином, который поразил меня, человека приезжего, прежде всего своими разме­рами. Человек двадцать заполнили пространство комна­ты, расположившись за несколькими составленными вместе столами. Тут были и почетные гости, имена кото­рых широко известны в городе, были и домочадцы, и родственники хозяев. Ужин только начинался. Отдель­ные реплики хозяев, предлагающих блюда, и разговоры соседей по столу звучали приглушенно, как бывает в зрительном зале после третьего звонка, когда занавес вот-вот откроется. И совсем стихли, когда сидящий во главе стола с бокалом в руке, не спеша, обстоятельно стал представлять собравшихся друг другу. Скоро оче­редь дошла до неприметной с виду старушки.

Услышанное поразило меня. Оказывается, эта скром­ная женщина проводила на войну всех своих близких, и никто из них домой не вернулся. Но безмерное горе оди­ночества не раздавило ее. Всю себя обратила она на то, чтобы делать радостнее жизнь других, чужих для нее людей. Присутствующие рассказывали об этом каждый по-своему, вспоминали незначительные на первый взгляд эпизоды. Но для меня, так же, как и для всех остальных, маленькая женщина в черном платье затмила собой именитых гостей. Она будто распрямила плечи и стала выше. И хотя в глазах ее стояли слезы, в тихом с кивком головы «спасибо» каждому, кто со своими словами при­ветствия протягивал ей бокал с вином,  угадывалось то внутреннее облегчение, когда человек, которому уже не сбросить с плеч неимоверную тяжесть невзгод, все же чувствует, что другие своим вниманием, сочувствием и признанием как будто облегчили эту ношу.

А мы, впервые ее узнавшие, получили урок: каждый человек достоин серьезного и пристального внимания. Не надо стесняться истинного и скрывать его за хлопуш­ками острот. Как мы обкрадываем себя и других этой застенчивостью! Ведь, узнав и прочувствовав историю этой женщины, мы сами стали как будто чуть-чуть лучше.

С того запомнившегося вечера я уже с особым вни­манием стала вглядываться в то, что называют древни­ми традициями грузинского стола.

Исторически сложилось так, что застолье в Грузии стало не просто едой, а ритуалом. Когда-то для встречи с соседом предстояло проделать немалый путь по горным дорогам. Поэтому естественно, что первом заботой хо­зяев было — хорошо устроить и накормить приезжих. Отсюда стол. Он всегда был большим, потому что и се­мьи большие, и чувство родства, как и ныне, прочно соединяло многие поколения и ветви. Он был обилен. Потому что Грузия — издревле земледельческая страна, и на стол выставлялось все самое лучшее, что выращено руками хозяев и что радостно отдавать гостю.

Предмет особой гордости — тонкие виноградные ви­на, вобравшие в себя вместе с солнцем столько челове­ческого труда и неустанных забот, сколько не требует ни одна самая прихотливая культура. Сухие вина, в том числе и собственного изготовления, и сегодня заботливо хранятся в каждой семье, как бы дожидаясь своего ча­са. В деревне их держат в зарытых в землю глиняных кувшинах — квеври: достают оттуда, как бы священно­действуя, пьют не спеша, любуясь цветом и ароматом в трепетной тиши после самых хороших, от сердца идущих слов. Так повелось.

За столом сидели по несколько часов. Именно здесь решались важные семейные и государственные дела. Тост, как печатью, скреплял результаты переговоров. Завтра предстояло четко помнить его и выполнять. Же­лезная дисциплина, продуманность речей и при этом главная направленность на то, чтобы доставить радость друг другу, породили грузинский стол. Человек, захме­левший в такой обстановке, воспринимался как осквер­нитель общества и немедленно, с безмолвным презрени­ем удалялся.

Многое изменилось, но основные существенные черты этой народной традиции живы и ныне. И хотя мы не со­бираемся превращать застолье в зал заседаний, но то, что стол собрал людей не для еды и питья (это лишь фон), а для осмысленного общения — это осталось.

Как же удается достичь этого осмысленного общения, если, как правило, собираются многочисленные и притом самые разные люди? Путем, подводящим к цели, служит чередование обязательных тостов, как бы предлагающих темы разговора. Какими бы люди ни были разными, есть у них нечто общее. Это любовь к близким — роди­телям, детям. Это любовь к родине. Ни один грузинский стол не минует разговора на эти темы. Даже самый скрытный н озлобленный человек не позволит себе ска­зать об этом какие попало слова, а сказать свое он обя­зан— такова традиция. Вот и найден первый ключ к чужой душе. Откройся, не таись, здесь твои друзья, они поймут тебя.

А потом ты узнаешь и этих новых друзей. Традиция обязывает, чтобы о каждом из присутствующих расска­зали отдельно — представили не спеша. И тут узнаете о человеке то, что не записано ни в одной характеристи­ке. Такие черты, такие факты жизни, такие детали, какие может заметить лишь опытный дружеский глаз. И здесь не надо цветистых преувеличений. Достаточно только внимания к человеку, о котором говоришь, и слова най­дутся. А когда очередь дойдет до тебя, вдруг услышишь о себе немало интересного: обнаружишь, что постоянно соприкасаешься с судьбами многих людей, что каждый твой поступок на виду и ему дают часто совершенно не­ожиданную для тебя оценку. Люди замечают и то хо­рошее, чему ты подчас не придаешь значения, и ошибки, которые, тебе казалось, ускользнут от глаз. Но говорят об этом, оттеняя лучшее, так, что обидеться невозможно, но и не задуматься нельзя. Каждому дается право вы­сказаться о каждом. Разве не за этим, собственно, и собрались, чтобы подвести отраженные в людях итоги прожитого отрезка времени?

И при этом не только улыбаются, но и плачут. Не забуду, как в радостный день свадьбы за импровизиро­ванным столом, накрытым прямо во дворе сельской больницы, в Салхино, где жили и работали хозяева, го­ворили о главном враче, создавшем здесь все своими руками, а ныне умирающим от неизлечимой болезни. Все плакали о нем, еще живом, и не стыдились слез.

И вот тебя захватывает этот единый поток искрен­ности. Пройдут часы встречи, и, возможно, завтра же, вернувшись к своим делам и обязанностям, мы вернемся к своим недостаткам и слабостям. Но то, что зародилось на высоком подъеме чувств, обязательно прорастет и сквозь затягивающую вереницу будней. Сейчас, рас­крепостившись, люди целиком в своих словах и мыслях, они действительно отдают другим все свое самое лучшее. Это не игра, не подделка чувств. Это непреодолимое стремление человеческой души. И потому одна за дру­гой открываются наглухо закрытые двери твоего «я». И тебе хочется сказать им в ответ что-то давно невыска­занное, что-то самое главное и очень важное для всех.

Тебя внимательно слушают. И понимают, потому что все настроены на одну волну.

Если бы самому тонкому психологу дали задание изобрести ритуал, который бы так предрасполагал к искренности, доброжелательности, вдумчивому внима­нию к окружающим и самораскрытию, он не смог бы придумать ничего удачнее, чем церемония грузинского застолья. Все наперед задано традицией: и чередование тем разговора, и главенство одного, самого авторитет­ного человека, избавляющее от суеты и неразберихи. Но эта скупая схема в руках добросовестных исполнителей и в обрамлении целого венка песен — многоголосых, ме­лодичных, столь же древних, как и сама виноградная лоза, становится действием огромного эмоционального накала, высокого воспитательного значения.

Когда я вдумываюсь в последовательность грузин­ских тостов, то обнаруживаю — чередование их — не что иное, как повторение основных нравственных истин-заповедей: о любви к родине, о почтительном отношении к старшему поколению, родителям, об ответственности за детей, о ценности дружбы и внимания к человеку. Как же мудро это: именно в светлые праздничные часы за­ставлять человека постоянно возвращаться к мысли о самом важном, для чего живешь, как бы нанизывая пе­струю ленту дней на один главный стержень. При­чем, слушая других и постоянно обогащаясь их мыслями, ты невольно сопоставляешь услышанное со своими соб­ственными соображениями, шлифуешь их.

Какая же ответственность на народе, все это создав­шем и сохранившем, — не утерять! А опасность такая существует.

Вы теперь уже понимаете, что грузинское застолье — дело серьезное, требующее определенной собранности и работы мысли. Но если этого нет, форма, лишенная со­держания, становится злой карикатурой на традицию. И так бывает, к сожалению, довольно часто. Даже дли­тельность сидения за столом; когда-то обусловленная деловым характером встреч, ныне превращается в вы­нужденное времяпрепровождение, способствующее опь­янению собравшихся. Да и тамада, стремящийся преж­де всего развлекать публику остротами, частенько забы­вает о своей традиционной роли руководителя, обязанно­го следить за состоянием и поведением гостей, управлять ими. Отсюда, видимо, у некоторых самые фантастические представления о грузинском хлебосольстве, якобы пре­следующем цель прежде всего напоить человека, пред­ставления, порожденные, к сожалению, жизненными впечатлениями. Да и как неподготовленному человеку отличить истинное от искаженного, если искаженное — вот оно, на поверхности: зайдите в любой ресторан, а истинное не выставляет себя напоказ, но трепетно жи­вет в глубинах народной жизни: в крестьянских семь­ях дальних деревень, в истинно интеллигентных домах.

Культуре пития хороших вин надо учиться, как и культуре поведения, культуре общения с людьми, куль­туре чувств. Для воспитания их нужна тренировка, для поддержания привычки—тоже. Народные традиции гру­зинского стола — это постоянная тренировка на добро­ту, на умение анализировать себя и других, на искрен­ность и душевную щедрость.

Светлана Давитая 1978