ВСТРЕЧА В ПУТИ


Мы едем по петляющей горной дороге все выше и выше. То до самого неба вздымаются зеленые бархатные стены ущелья и рядом скачет по камням горная река, то мы сами возносимся куда-то к облакам, и разломы ущелий с белыми ниточками рек оказывают­ся в захватывающей дух глубине. Изредка то тут, то там в зелени примостились два-три домика, издали они кажутся совсем крошечными. Ду­маешь: природа величием и масштабами явно подавля­ет слабые попытки людей обозначить свое существование черепичной крышей, кустарником изгороди, грядками огорода. И все же радостно ощущать себя даже песчинкой этого могучего мира...

 

Селение, где мы остановились, такое же, как все, как многие, что уже проехали. Но что это? Подними глаза чуть повыше — вот оно! Тут же, на сельской улице и как будто уже где-то в небе — высокий белокаменный собор… Никорцминда!

Что за бесценный завет
Здесь нам оставлен веками!
И безграничен свет,
И гармоничен камень.

— Кто же над миром вознес тебя, Никорцминда! — так и хочется спросить вместе с Галактионом Табидзе.

Удивление перед рукотворным чудом, которое в пол­нозвучный аккорд природы вплело и прекрасный чело­веческий голос так, что он зазвучал всех слышнее, за­ставляет думать о его создателях — об их дерзости, об неукротимом внутреннем порыве к нам, сегодняшним. Нет, это не просто памятник архитектуры — поистине «бесценный завет здесь нам оставлен веками»… Какая-то тайна скрыта в нежном контуре на фоне синевы неба, но эта тайна неспокойна. Она взывает. Это немой крик. О чем?

Но вот прямо на глазах белеет небо, воздух вокруг, очертания Никорцминды расплываются, обволакиваясь белыми клубами внезапно сгустившегося тумана. При­рода, показав чудо, как будто спешит задернуть занавес и захватить нас в плен. Но ехать надо.

…Уже не видно ни зги. Ни спереди, ни сзади, ни по сторонам. Только у передних колес фары выхватывают не больше двух метров дороги. Продвигаемся медленно, как человек, бредущий на ощупь. То слева, то справа обозначаются силуэты остановившихся автомашин — будут ждать, пока прояснится. Неужели и нам придется заночевать в- этом белесом и мокром месиве?

Но вот откуда-то сбоку вынырнул красный огонек, чьи-то резвые «жигули» трусили по невидимой дороге со скоростью почти обыкновенной! А что, если пристро­иться? Пристроились. Катим. Катим только на веселый красный огонек. И строим догадки о самоуверенном водителе: или он знает здесь каждую пядь земли, или… А что, если это лихач под бахусом? Нет: уж очень уве­ренно и ровно держит путь. А может, попросту удирает от нас? Ведь мы вполне можем сойти за преследовате­лей— так неотступно, но пятам едем, как тросом при­цепленные. Не у каждого нервы выдержат. А ну-ка проверим: замедлим ход. И он сбавил скорость. Ждет. Не хочет бросить? А вот теперь и сам остановился: са­жает двух будто вынырнувших из молока, мокрых до нитки парней с планшетами…

Так мы двигались в неизвестность сквозь белую мглу больше часа. Только у самого Ткибули туман так же внезапно исчез, как и появился, и умытый влагой зеленый город впустил нас на асфальтовые просторы своих улиц и площадей.

Тут мы, наконец, поровнялись с нашим неизвестным попутчиком и поводырем, отсалютовали гудками, и по улыбающемуся черноусому лицу поняли — парень про­сто выводил нас из небесного плена, как сильный слабо­го, как опытный новичка.

—   Нам в сторону Кутаиси!
—   Поезжайте за мной, — показал он взмахом руки. И мы опять пристроились сзади.

Он не просто проехал, покатил по переулкам, а как будто показал нам свой уютный и красивый город, а когда вывел на нужную дорогу, ничуть не сбавляя ско­рости и не тратя времени на выслушивание благодарно­стей, которые, конечно, уж были у нас на языке, пома­хал рукой на прощанье, весело пипикнул и развернулся в обратную сторону —к дому. 68—13 ГАХ — растроган­но прочитали мы на удаляющемся багажнике, — спаси­бо тебе!

Так пересекаются на планете тысячи чьих-то дорог, так входят в нашу жизнь люди и… исчезают. Но что-то ведь остается? Их слова, взгляды, поступки — осколки неведомого мира — светят нам как огоньки в тумане. Они становятся клеточками нашего существа. Без них нет нас.

Открой-ка в памяти любую ячейку — в ней увидишь сокровище — чей-то подарок.

Открою одну, а там удивительный розовый день. И как только мог выдаться такой! Наверное, это бывает только в детстве. Розовое небо, розовым цветом цветут деревья вокруг небольшого пруда, и вода в нем тоже Розовая. На том берегу бродит мальчуган, штаны до ко­лен, в руках палочка. Так мне впервые явилась красота от котором останавливается дыхание и слезы идут из глаз. И неизвестный мальчик каким-то таинственным об­разом был не просто участником, но как будто даже творцом этого дня.

Открою другую, а там пожилая, довольно-таки груз­ная: женщина сидит на вершине утеса над морем и заго­рает, обнажив руки и шею, а внизу морские волны го­няют льдины. Жизнь прекрасна, — говорит она мне издалека,—если даже в чем-то не повезло тебе лично. Посмотри, разве не так?

Открою третью — и вдохну разреженный воздух горы

Килиманджаро. Тут родник, можно напиться и спуститься вниз, как делают все туристы. Но человек пошел дальше, к вершине, и дошел до нее. Огляделся вокруг: оттуда далеко видно. С тех пор на многое я смотрю его взглядом.

Как пчелиные соты медом, полны мы всем тем богатством, которым одарили нас люди, встреченные на длинной дороге жизни. А мы? Что оставили мы? Не поскупились?

Похоже, что чем старше мы годами, тем ненасытнее до человеческого общения. Тянет и к друзьям самым, самым старым, что из детства, из юности. Почему-то именно от них ждешь невольного ответа на вопросы, ко­торые ставит перед тобой жизнь.

Думала: ну, уж в этот свой приезд на родину непре­менно увижу Наташу. Детишки, муж — какие они те­перь? Вспомним студенческие годы… Позвонила ей на работу.

-     Ты извини, мне неудобно сейчас говорить… — ус­лышала я в трубке знакомый чуть приглушенный голос.
-     Тогда я буду задавать вопросы, а ты отвечай только: да или нет.

Когда я задала с десяток вопросов, Наташа спросила:

-     Ты часто бываешь в Москве?
-     Раз в год, не больше.
-     Как жаль, что я не знала о твоем приезде. В следующий раз обязательно предупреди, чтоб я успела приготовиться и принять тебя.

И мы распрощались, пообещав «не теряться».

Было мне горько после того, как в трубке зазвенели частые гудки, но я простила ее, поняла. Ведь и я могла бы поступить так без всякого умысла, не желая обидеть, а просто по некоему трафарету окружающей среды. Ведь кому не известно: деньги — от зарплаты до зарплаты, продукты не ждут тебя в магазине. А уж что говорить об усталости, нервном напряжении, когда только и ду­маешь. как бы до дому добраться, отдохнуть, чтоб никто не мешал. А уж что говорить о том, что женщине, кото­рая проводит целый день на работе, в то время, как до­ма хозяйничают ее самостоятельные дети, совсем не приятно, чтоб видели ее «гнездо» в неприглядном виде.

Все так. И все же не совсем так.

Нет, сначала надо четко обозначить понятия и отде­лить дружбу от готовности к дружбе. Первая слишком значительна, чтобы на нее мог рассчитывать каждый. Она — нечто очень сокровенное в человеке — рождается подчас без нашей целенаправленной воли, развивается по своим законам, проверяется только жизнью, временем и оказывается подчас сильнее любых надуманных по­строений, расчетов.

Друзья, мои добрые, мои старые! Только вы знаете, что значит для меня одно ваше существование… Но почему-то прежде мне не приходило в голову, что ведь, кроме них, подаренных мне щедрой судьбой, есть тысячи незнакомых и малознакомых людей. Разве все они меньше достойны моего внимания, моей любви? Разве вино­ваты они, что я их пока не знаю? В Грузии я стала ду­мать об этом, и за семь прожитых здесь лет, видимо, что-то изменилось и во мне самой.

Опытные люди так говорили мне, молодой хозяйке: пусть у тебя ничего не приготовлено к ужину, постарай­ся, чтоб для гостя был оставлен сыр, хлеб, пучок зе­лени и стакан вина. Если нет и этого, поднеси пришед­шему холодную воду в чистом стакане или чай, и этого будет достаточно. Ведь уважение и привет человеку выказываются не тем, что поставили ради него на стол, а самим стремлением сделать ему приятное из того, что есть под рукой.

В первые годы жизни в Тбилиси мне, как и многим приезжим, казалось необъяснимым: как можно накрыть стол на двадцать человек, если трудно соорудить его даже для четверых? Откуда это благодушие, позволяю­щее с радостью встречать самое неожиданное вторже­ние в чужую квартиру?

Некоторые знакомые извинялись так, как будто со­вершили непоправимую бестактность: «Мы уезжали — потому до сих пор не были у вас! Мы исправимся!». Другие с упреком выговаривали: «Мы в обиде, почему к нам не заходите?». А как благодарили нас те, к кому мы наведывались хоть на полчаса! Мне казалось, что я должна говорить им спасибо, что, оторвав от каких-то дел, заставила заняться собственной персоной. Но всегда слышала бурный протест: «Как? Это вы оказали нам уважение!»

Дом, в который никто не приходит, уже не дом. Та­ковы законы открытой жизни. Теплый ли, солнечный климат заставлял держать открытыми окна, двери, серд­ца? Или сама традиция, утвердив правильным и заслу­живающим одобрения именно такое поведение, воспитывает в поколениях определенный набор человеческих особенностей? Но факт: в Грузии не допустят, чтобы гость потратился: на еду ли, небольшую покупку или билет в кино — безразлично. И когда человек с радостью достает из кармана деньги, это совсем не значит, что сегодня он получил зарплату, или дома у него солидные накопления. Нет! Часто тратится последнее, и семья идет на те или иные лишения, но никто не делает из этого трагедии. Знают: не пропадут, ведь крутом люди — соседи, родственники, сослуживцы, друзья. Проблемы занять денег, чтобы достойно повести себя в сложившей­ся ситуации, не существует. Выручит любой, оказавший­ся рядом, хорошо знакомый или не совсем.

Не помочь человеку, обратившемуся к тебе, мучи­тельно тяжело, стыдно. Потому стараются занять таким же образом у кого угодно, но выручить того, кто попро­сил. Над этим не размышляют. Так принято. И так де­лают. Как бы срабатывает «касса взаимопомощи». Она же решает и проблему стола на десять — двадцать и сколько угодно персон, если есть в этом необходимость. Угощение никогда не готовит одна хозяйка — готовят несколько семей, родственников и соседей. Пять семей — пять разных блюд, да хозяйкины изготовления. Дела­ется это на основе той же взаимовыручки, часто за свой счет и вовсе не претендуя посидеть за праздничным сто­лом. Поработала для других, а завтра они сделают то же для тебя, — получается вроде как разумное распре­деление труда.

Кстати, традиция открытой жизни дисциплинирует и в отношении порядка в доме. Расчет на то, что в любую минуту кто-то может позвонить в дверь, заставляет быть готовым к этому, насколько это возможно, конечно. Но опять-таки очень важный момент — если гость застал тебя во время уборки или с белыми от мыльной пены руками — нечего стесняться этого. Это жизнь. И в ней необходимы и стирки, и уборки.

Вообще откуда это пошло, что мы признаем возмож­ным общаться с людьми только при трех обязательных условиях — праздничный стол, порядок в доме, одежда на уровне? Кого мы хотим обмануть? Кому пустить пыль в глаза, будто у нас всегда так, будто все безупречно?

Вот и мне хотелось видеть жизнь своей подруги не с показной стороны, а такой, какая она есть, со всеми трудностями и несуразностями. Ведь все эти годы, меч­тая о встрече, я хотела и ей принести свою судьбу не приглаженной и отредактированной по какой-либо за­думанной схеме, а такой, как она у меня сложилась, со всеми ее трудностями и проблемами. Я хотела укрепить­ся ее мужеством или поделиться своим, порадоваться ее счастью и поведать о своих радостях. Ну, при чем здесь богато накрытый стол, порядок? Все это только бы стесняло меня, ведь это было бы неестественно!

Но вот беда: неестественность, став общепринятой, перестает казаться неестественной. Становится привычной. Мне знаком, к сожалению, немалый уже набор таких странных превращений и родившихся из них расхожих догм.

Например: — Стыдно заниматься дома «грязной» ра­ботой (и некоторые хозяйки однокомнатных квартир вызывают на дом мойщиков окон и натиральщиков по­лов не потому, что сделать это самой трудно, а потому, что кажется им унизительным).
—   Неприлично показываться на улице в простеньком платье.
—   Неприлично заговорить с незнакомым человеком без особой на то крайней нужды и т. д.

Но стоит незаметно принять эти догмы, как переста­ешь понимать самые простые вещи. Расскажу о себе. Это было в первый год моей жизни в Тбилиси.

В овощном магазине было безлюдно. Я подошла к прилавку и попросила кочан капусты.

— А что вы будете готовить: борщ или толму? — при­ветливо и заинтересованно спросил продавец.

Вопрос показался мне праздным, и, подавив желание отрезать что-нибудь, вроде: а какое это имеет значение, я с безразличной улыбкой сказала (лишь бы отвязать­ся): голубцы. Но поданный кочан мне не понравился: слишком мягкий, рыхлый, и я с недовольным видом по­просила другой — крепкий.

- Так вам же для голубцов? — удивленно восклик­нул продавец. — Для голубцов лучше этот, а для бор­ща — тот.

Мне стало стыдно. Не столько потому, что не знала столь элементарных вещей, по гораздо больше потому, что не поняла самых простых, естественных движений человека мне, незнакомой, навстречу. Равнодушие я бы приняла как должное. А вот внимание, приветливость готова была расценить чуть ли не как заигрывание. Неужели так далеко зашло? — ужаснулась себе самой.

Самое опасное, когда все, выходящее за рамки усво­енного стандарта поведения, мы готовы воспринять как непонятное и только потому неприемлемое. Не стоит доверяться глазам, они замечают только отклонение от привычного тебе, а это еще совсем ничего не значит. Главное подумать: не прячется ли за нелепой кепкой неподкупный летчик из горной деревни Валико Мизандари, а за смешной носатой физиономией великодушный герой Фрунзика Мкртчяна из фильма «Мимино» Геор­гия Данелня. Какими бы странными ни показались на первый взгляд трогательно-комичные эпизоды: «Людми­лу Ивановну хочу» или, скажем, «Сдачи не надо!», так же как и кадры с предложением более опытного шофера из Дилижана продать покрышку, не будем спешить выно­сить приговор. Пройдут минуты, и мы узнаем, кто чего стоит. Это урок ннтернацнональности, ибо в представи­телях иной национальности, в их манерах, обычаях, пред ставлениях многое непривычно, а потому непонятно.

Но надо стремиться, надо учиться понимать друг друга. Надо сознательными усилиями освобождаться от власти стандартов в восприятии, ибо истинно человече­ские проявления в них не укладываются. Откровенно: меня мучительно беспокоит растущая разобщенность людей в большом городе, которая стано­вится образом жизни многих.

Есть семьи, в которых, как идолу, поклоняются не-зависимости: муж, жена, дети больше всего на свете гордятся этим. Бывают и такие, где озабочены, в основ­ном, тем, как холить, лелеять и ублажать себя: то там истово голодают по новой диете, то бегают трусцой и добывают какие-то необыкновенные мыла, кремы, элик­сиры, целый год смакуют планы отпускных удовольствий.

- Ну и что тут страшного? — удивится кто-то.
- А вам не страшно, — отвечу я, — когда бабушка нанимается на работу по воспитанию собственных вну­ков, тщательно оговаривая и зарплату, и часы работы, и круг обязанностей. Совсем по Райкину—«чтоб и те­левизор был, и ребенок был не очень тяжеленький».

И такие семьи — увы! — появляются ныне. Появля­ются потому, что в существовании первых двух мы не находим ничего страшного.
Девиз жизни: «сам по себе» — становится лозунгом «только для себя!». «Сам по себе» живет юнец, забыв­ший о родителях. «Только для себя» живут престаре­лые молодожены, предпочтя заслуженный отдых вдвоем нелегким, но счастливым обязанностям дедушек и бабу­шек. И все от разобщенности люден, семей, поколений…

С одной журналисткой, приехавшей в Тбилиси в командировку, мы как-то разговорились об этом. Разделяя мою озабоченность, она тем не менее выдвинула свой козырь: преимуществом она назвала «анонимность суще­ствования» человека в большом городе. Неизвестность оказывается, это хорошо, удобно, приятно. Она так и сказала: для меня существует только кружок избранных друзей, так же, как и я существую только для них.

Конечно, бывает в жизни человека время, когда ему хочется скрыться от посторонних глаз. Но не всегда же! И мне подумалось, что именно эта «анонимность суще­ствования» и привела к тому, что люди начали стеснять­ся естественного в проявлениях повседневной жизни, а потом и в проявлениях своего я. Как только появляется «круг избранных» и этим кругом люди отгораживаются от себе подобных, так теряется их расположение, инте­рес ко всему, что за его пределами, и начинаются потуги себя подогнать под принятый в этом избранном кругу идеал. Произвести задуманное впечатление — вот стимул каждого. И для общения высылается уже некий образ воображаемого себя — маска. И сколько так называе­мых «принятых вечеров» проводят маски с масками на фоне приглаженной декорации домашнего интерьера! И хоть в северных широтах «круг избранных» чаще соби­рается за европеизированным кофе с коньяком, а на юге за столом, ломящимся от аппетитных яств и фруктов, суть одна и та же — фальшь. Ведь и радушие может быть фальшивым. «Ах, моя душечка, моя красавица!» — треск пустых восклицаний, чмоканье поцелуев, а за всем этим холодное любопытство, глядящее из уголков глаз: «А ну-ка, поглядим, кто кого?»

Здесь свой мирок. Фальшь — как липкий сироп, и всем в нем сладко. Да, я чужая здесь. И всегда буду чужой. И лучше я уйду от этого изобильного стола и пойду следом за той старушкой, что неторопливо шла по сельской дороге с вязанкой обоев, как с вязанкой дров. Мы подвезли ее до деревни, а она: «Ну, зайдите, хоть ненадолго! Немного отдохните — и снова в путь. Зайдите! Я очень прошу!» Думаете, у нее в доме был полный порядок, или домашние, надев лучшие костюмы, приготовили что-то осо­бенное? Нет, конечно, нет. Никто нас не ждал. Но все были от души рады нашему приезду. Может быть, поэтому кавказские старцы так долго живут? Доброта, изливаясь в радушии, во много раз больше дает тому, от кого исходит, чему тому, на кого направлена. Она — лучшее лекарство от нервного пере­напряжения. В ней — покой и лад.

И конечно же, не получает облегчения разъяренная продавщица, которая под одобрительные возгласы оче­реди, рвущейся разрядиться, с неадекватной силой эмо­ции обрушивается на вас, допустивших какое-нибудь ничтожное нарушение. — не туда зашел, не оттуда вы­шел, не так взял или покушался взять! Нет, ей после этого не станет легче. Давая выход словам и как будто утверждаясь в своем праве на этот всплеск озлобленно­сти, она еще больше, как удила, натягивает нервы. Оз­лобленность опаснее любого недуга. Она пожирает и душу, и тело.

Об отчужденности (и вытекающей из нее озлоблен­ности) людей в больших городах пора уже говорить вслух, как о сформировавшейся болезни, которую нуж­но лечить. А если, не увлекаясь масштабностью, начать с про­стого, с доступного? С соседей по дому. Знаете ли вы, кто они? Трудно, почти невозможно регулярно встречать­ся с другом, живущим на другом конце большого горо­да. Но уж с соседями, что этажом ниже или выше, это не сложно! Не может быть, чтобы в многоквартирном доме не нашлось для большинству если не подходящей по всем статьям, то хоть чем-то приятной семьи. Парадокс в том, что именно рядом живущие люди подчас просто не подозревают о существовании друг друга. Выходит, дело только за нами. Только в нас самих.

Радушие… Оно было и будет во все времена и у всех пародов. И нельзя дать иссякнуть в себе этому роднику. Нельзя допустить, чтобы занес его раскаленный песок обид, усталости, неудач. Ведь добро (в слове ли дело?) рождает добро. Зло же — только зло. Не забуду случая на грохочущем московском пере­крестке. Когда после желтого вспыхнул зеленый свет, предлагая двинуться потоку машин, один «жигуленок» стоял как вкопанный: водитель уснул. Такое встретишь не часто! Естественно, последовала проверка документов: они не в порядке. «Машина вообще не моя, а прияте­ля,— нервно объяснил водитель, — но он не смог, а тут самолет улетает и может опоздать вся семья… А я ночь не спал, и вот…» Инспектор заглянул в машину, набитую ребятишками, посмотрел на женщину с младенцем в ру­ках, на протянутые ему авиабилеты и приготовился сделать прокол на талоне. «Не надо!» — взмолился води­тель. «Не кажется ли вам, что это самый лучший выход из положения?» — спокойно ответил капитан милиции и так по-доброму, с легкой усмешкой посмотрел на про­винившегося, что тот прикусил язык. А потом участливо поинтересовался, не останется ли автомобиль без при­смотра, посоветовал, где лучше поставить его. Через несколько минут «жигули» двигались к аэровокзалу, и довольный страж порядка все еще улыбался вслед. А сколько тяжких переживаний мог бы он доставить всем, если б, упиваясь собственной властью, забыл о со­чувствии, великодушии. И, видно, потому улыбка еще долго не покидала его лица, что сама доброта —лучшая награда проявившему ее.

«Я суеверна, — доверилась как-то мне близкая под­руга.— Боюсь: если не сделаю что-нибудь хорошее для других, если поспешу с резкой оценкой, недобрым сло­вом— это вернется моим детям». Ведь так оно и есть. Мы, люди, даже ратующие за анонимность существова­ния, живем тесно, живем рядом, живем вместе. И здесь уж хочешь — не хочешь, а как аукнется, так и отклик­нется. Кому же захочется плохого отклика! Говорят, Петрарка однажды просил Бога: «Научи меня, господь, спокойно воспринимать события, ход которых я не могу изменить, дай мне энергию и силу вмешиваться в собы­тия, мне подвластные, и научи мудрости отличать пер­вые от вторых». Этой мудрости учит жизнь. И привет­ливость — частица мудрости народной. Только одним она дается без усилий, а от других требует немалого душев­ного труда.

Для меня, например, было невероятно сложно, посто­янно преодолевая приступы застенчивости, заставлять себя разговаривать с новыми людьми. Я уже знаю, как можно потерять человека, если, случайно упустив мо­мент, чтобы вовремя поздороваться, не найдешь в себе мужества исправить ошибку, потом еще раза два отве­дешь глаза при встрече — и все: заколдованный круг и сама страдаешь, и не можешь восстановить потерян­ный контакт.

Приветливая общительность — важное качество, ко­торое в Грузии впитывают с молоком матери. Готовность к участию, к немедленному действию ради другого (без внутреннего противоборства, без унылой жертвенно­сти)— эти качества служат здесь своеобразным этало­ном при определении ценности человека, Ну, а не впи­тавшим все это остается учиться, учиться, преодолевая себя. Ведь ежедневно ты убеждаешься в великой цели­тельной силе общности людской!

Мои московские друзья не могут себе представить, как это я не боюсь выпускать во двор маленького сына без присмотра. А ведь двор-то огромный: несколько мно­гоэтажных домов, и сама не близко — на шестом этаже. Но мальчик не без присмотра. За ним следят все: кто из окна, кто с балкона, кто возясь с машиной у подъез­да. Упади мой мальчик в лужу, его достанет, отряхнет, вытрет, успокоит любой из соседей, кто окажется ближе. Дети — сколько их ни есть в нашем дворе — это наши дети. Опоздай чья-нибудь мама с работы, ее сына и на­кормят, и приласкают соседи, ей только останется обой­ти всех, чтобы обнаружить своего отпрыска. И все это не в деревенском затишье, а в Тбилиси, на центральной площади.

И разве променяю я это удивительное ощущение на­дежности, защищенности, прочности на пресловутую анонимность существования?

…Вот как далеко увела мои мысли нечаянная встреча в горах, в белесом тумане. И тогда мне вдруг почуди­лось, что я поняла, о чем говорила Никорцминда — рука, протянутая к нам из далекого прошлого. Одним велико­лепным жестом, одним своим существованием в голубой вышине она просила и пела, она внушала нам, сегодняш­ним, простую и великую истину: не поскупись! 

Светлана Давитая 1972